Тема: Литературный конкурс №4 "Новогоднее Чудо" Рассказы

Новогоднее расследование доктора

Как вам, должно быть, известно, марсианский год почти вдвое длиннее земного, однако у нас не принято обращать на это внимания, и мы в колониях по старой традиции пользуемся летоисчислением метрополии, даже климат под куполом подстраивая так, чтобы он соответствовал земным сезонам. Случай, о котором, я хочу рассказать, произошёл за несколько дней до Нового года, поэтому вне жилых помещений было весьма морозно, что немало способствовало скорейшему завершению моей утренней прогулки и возвращению в жилой модуль 221-b, который мы с моим другом снимали на двоих из соображений экономии.

Друг мой — величайший сыщик в истории — уже сидел в своём старом кресле, удерживая на коленях планшет в аккуратной сафьяновой обложке. По переливчатым звукам, раздающимся из динамиков, я уже мог представить, что творится на его экране.

— Опять гача? — раздражённо бросил я, — Снова собираетесь просидеть за этим бессмысленным занятием с утра до вечера, как и вчера, и позавчера, и предыдущие семь дней?

Сыщик лениво поднял глаза от мерцающего золотом и пурпуром экрана.

— Шесть дней, если быть предельно точным, — ответил он, — Хотите и вам заведём аккаунт?

— Благодарю покорно! — отрезал я. — Я слышал, игровая зависимость крайне трудно поддаётся лечению.

— Возможно вы правы, доктор, — он отложил планшет и сложил перед собой руки, соединив кончики указательных пальцев, — Однако мой мозг бунтует против безделья. Дайте мне дело! Какого-нибудь спятившего робота-медведя, или маньяка, вырезающего глаза своим жертвам, запутанный случай с перемещением между реальностями — и я забуду об искусственных стимуляторах. Ум мой требует неразрешимых задач, чего-то, о чём человек заурядных способностей — как ваши, например, — даже и помыслить не может. Но увы, здесь, на Марсе, не происходит никаких выдающихся преступлений…

Пока он всё это излагал, я листал почту на своём планшете. Наконец среди вороха спама я отыскал письмо, пришедшее накануне.

— Вот, взгляните-ка, возможно, это дело отвлечёт вас от этих дурных мыслей.

Уже давно, с тех пор, как мой блог о расследованиях, которые мы вели вместе с моим другом, стал популярен, на почту ко мне то и дело приходили письма с просьбами о помощи. Это было от некой пожилой женщины, чей сын служил стюардом при капитане в энергощитовых войсках.

Я уселся на ручку кресла и развернул планшет, чтобы мой друг тоже мог видеть. В письме была ссылка на новостной ролик, где рассказывалось о недавнем нападении неприятеля на батарею энергетических щитов. По какой-то причине все они оказались отключены, а капитан, замещавший в тот момент командира батареи, прямо перед началом вражеской атаки был жестоко убит (в кадре промелькнуло накрытое простынёй тело с расплывшимся в области головы кровавым пятном). Весь расчёт батареи погиб, за исключением упомянутого стюарда, которого прибывшие жандармы обнаружили возле тела убитого капитана. Военный трибунал уже приговорил парня к казни за измену и диверсию, и со дня на день приговор должны были привести в исполнение.

— И что же вы от меня хотите? — спросил сыщик с напускным безразличием, — Преступник изобличён, а дело раскрыто нашей доблестной жандармерией.

— Но парень наверняка невиновен! — горячо воскликнул я. — Он не провёл в части и двух недель, а уже подготовил такую продуманную диверсию — это же невозможно!

— Так ли невозможно? И, что куда любопытнее, с чего вы взяли, что он провёл в части меньше двух недель? В репортаже об этом ни слова.

— Как же вы не видите?! — я отмотал ролик на середину и поставил его на паузу. — Смотрите, даже на записи видно белую строчку на его ланс-капральских нашивках! Эти нитки линяют и становятся серыми — под цвет формы — после первой же стирки. А стирку в действующих частях устраивают дважды в месяц. Уж не знаю, как у вас, а у меня сомнений нет: этот парень только недавно покинул учебку.

— Ну разумеется, вы же и сами служили, доктор, — сыщик улыбнулся, — у вас должен быть намётан глаз на такие вещи. Но, что особенно приятно, вы только что воспользовались моим дедуктивным методом.

— Так вы возьмётесь доказать, что стюард невиновен?

— Ни в коем случае. Я, дорогой мой доктор, в своих решениях руководствуюсь лишь трезвым расчётом, и поэтому никогда не возьмусь за безнадёжное дело. Да, наверное, я мог бы его раскрыть, но что толку? Приговор уже вынесен, а наше армейское руководство — уж вам ли не знать — скорее пропустит себя через утилизатор, чем признает, что в чём-то было не право.

Закончив свою речь, сыщик взял планшет и вновь собрался погрузиться в мир гача-игр.

— Значит, вместо того, чтобы хотя бы попытаться помочь человеку, вы… — я не находил слов.

— Буду выполнять дейлики. Знаете, доктор, мне нельзя терять времени: новогодний ивент скоро закончится, и тогда я не смогу выбить Нейку-тян, — он развернул к моему лицу планшет со сверкающим баннером, на котором красовалась синеволосая кошкодевочка, — Впрочем, если вам так важны ваши сантименты (от которых я, слава прогрессу, избавлен), можете взяться за это дело сами. Я попрошу инспектора, чтобы вам дали временное удостоверение.

Я был ещё сердит на чёрствость своего друга, когда, получив на свой планшет временное удостоверение, вышел из нашего уютного блока 221-b и велел беспилотному кэбу отвезти меня к воротам военной прокуратуры.

После небольшой бюрократической волокиты, жандармский лейтенант вышел ко мне вместе с закованным в наручники стюардом. Втроём мы погрузились в армейский антиграв и направились к воротам из купола. Путь до разрушенной батареи был неблизким, поэтому я решил начать с расспросов стюарда. Я попросил его припомнить в подробностях обо всех происшествиях, с тех пор, как он поступил в часть. Из дела я уже знал, что этот молодой человек прибыл для несения службы прямиком из штаба командования, вместе с партией антифриза для генераторов. Его, как подающего надежды курсанта определили в стюарды капитану — заместителю командира части.

— Идеальное прикрытие для диверсанта, между прочим, — заметил в этот момент жандармский лейтенант, — к тому же, в пути он мог каким-то образом испортить антифриз.

— Я ничего не портил! К тому же все канистры были опечатаны, завхоз их проверил, — тут же возразил стюард.

— Ладно, продолжайте, — я не стал поддерживать обвинение лейтенанта, — меня интересуют любые значимые происшествия.

— Поначалу ничего не происходило особенного, только прапорщик — наш завхоз — заболел через несколько дней, как я прибыл.

— Чем заболел? — врачебная привычка потребовала, чтобы мне был назван точный диагноз.

— Не знаю, вроде тошнило его, голова болела и печень.

— Ну ясно, — понимающе хохотнул лейтенант, — перетрудился… печенью.

— Я почти готов согласиться с вашим выводом, — обратился я к лейтенанту — у нас, в медицинских частях завхоз, владея огромными запасами спирта, действительно регулярно перенапрягал печень, однако разве в энергощитовой батарее положено иметь на складе спирт?

— Спирт нет, — ответил лейтенант, — но ведь есть антифриз!

— Как врач, я бы крайне не советовал никому пить антифриз, — серьёзно сказал я, — мне приходилось наблюдать пациентов, которые думали, что это возможно, и, поверьте, они отправлялись на больничную койку раньше, чем успевали потянуться за второй рюмкой.

— Ну так уметь надо, — похоже, лейтенант, уже успевший послужить в действующей армии, знал в этом толк, — Перво-наперво, антифриз — это смесь этиленгликоля и спирта. Всего-то и надо их разделить, а делается это элементарно: в криокамере! Гликоль замерзает и выпадает хлопьями уже при -80 градусах, а спирт — нет. Так что выставляешь нужную температуру, а потом отфильтровываешь.

— Получается, и в энергощитовых частях завхоз — весьма хлебная должность. Кого же на неё назначили вместо заболевшего прапорщика? — спросил я у стюарда.

— Майор — командир нашей части — назначил в завхозы свою жену.

— Вот так кумовство! — восхитился лейтенант, — А не мог ли майор подстроить «болезнь» прапорщику, чтобы заграбастать своей ненаглядной такую должность? Я так думаю, торговля казённым спиртом приносила немалый доход?

— Вообще да, — согласился стюард, — я сам не брал, но многие рядовые его покупали. Но почти не пили, честно! Денег у ребят не много, поэтому старались сберечь всё для новогодней пирушки. Один только майор регулярно бывал выпивши. Но и это не больно долго продолжалось, потому что после одного из налётов майор получил ранение и был отправлен в госпиталь. Говорили, что вражеский луч наведения попал ему прямо в глаз, так что майор потерял зрение.

— Надеюсь, в этом происшествии вы не видите ничьих злонамеренных происков, — поинтересовался я у лейтенанта, но тот лишь пожал плечами.

— В общем, после этого мой капитан стал командовать вместо майора. Ночевал то в своём жилом модуле, то в майорском, вместе с его женой…

Лейтенант аж присвистнул.

— Хорош жук! — восхитился он, — А может майор всё-таки не спроста на больничную койку угодил? Вдруг это капитан как-то подстроил, чтобы его начальник на поле боя пострадал, чтобы потом его жёнушку в свои объятия заполучить, да ещё и вместе со всеми её спиртовыми накоплениями?

Рассуждения лейтенанта показались мне донельзя глупыми, однако некоторая закономерность в этом деле всё-таки просматривалась. Ладно завхоз-прапорщик, но когда у тебя в течение нескольких дней на больничную койку попадает сначала командир части, а потом погибает его заместитель, — в этом явно видится чей-то расчёт.

— Расскажите теперь о том, как умер капитан.

— Хорошо. Это случилось вечером, как раз перед нападением. Я закончил убираться в нашем модуле, надел шлем и вышел на улицу, чтобы отнести мусор в утилизатор. Так вот, от утилизатора я увидел, как капитан вышел из модуля майора, но вместо того, чтобы идти в свой модуль, он повернул куда-то за бараки.
Это было странно, там ведь нет ничего, только обрыв. Да ещё и шёл он как-то… странно. Походка у него была такая неуверенная, будто он весь в себя ушёл что ли, медленно так шёл, тяжело. Я забеспокоился и отправился за ним, но увидел только, как он подошёл к обрыву и прямо с него сошёл в пропасть.

— Так это было самоубийство? — уточнил я.

— Видать, отвергла его майорша, — вынес своё суждение лейтенант, — вот и не выдержал он. Все беды от баб.

— Я же спасти его пытался! — в отчаянии повысил голос стюард, — Побежал вниз в обход кручи, а он там уже мёртвый лежит с разбитым шлемом на камнях. А тут и вражеское нападение как раз, пришлось мне внизу отсиживаться, пока вверху всё выжигали. А когда всё улеглось, я капитана обратно наверх втащил, где меня жандармы и нашли.

— Складно излагаешь, — усмехнулся лейтенант, — да вот только одно так и осталось непонятно: кто генераторы щитов отключил? Они же должны были атаку автоматически экранировать. Так что, похоже, диверсант всё-таки был, и кто как не ты?

Я пока молчал, размышляя. Если бы тут был мой друг, он бы уже мигом разобрался с этим хитросплетением внезапных случайностей, но мне не приходило в голову ни одной удачной идеи. Меж тем мы прибыли к руинам энергощитовой батареи. Она располагалась на краю плоского плато, и сейчас являла собой унылое зрелище: генераторы щитов были полностью расплавлены, казармы выгорели, как, впрочем, и жилые модули офицеров, хозяйственные постройки тоже стояли разрушенные. Мы надели шлемы и вышли наружу.

Не знаю, что бы я делал среди этих развалин, какие бы улики пытался найти, однако ещё на подлёте я заметил несколько розовых канистр, валяющихся возле одного из повреждённых зданий, поэтому пошёл сразу к ним. Стюард шёл следом, а лейтенант придерживал его за плечо, как бы предупреждая, что не позволит ему сбежать.

— Здесь был склад, — сказал стюард, — вот эти розовые — канистры от антифриза.

— У нас, кстати, жёлтые были, — заметил лейтенант.

Я подошёл к одной из покорёженных канистр и присел над ней. На сохранившейся этикетке красовался значок черепа с костями, а рядом изображение пламени, то есть «ядовит» и «огнеопасен». Рядом была подписана марка «Антифриз G-73+ для генераторов энергетического щита», и состав мелким шрифтом: «Этиленгликоль 42%, Спирт метиловый 33%...»

— Лейтенант! — я обернулся к жандарму, — Вы говорили, что это можно пить, но ведь здесь метиловый спирт — это яд!

— Да нет же, у нас был другой, в жёлтых канистрах! Этот новый какой-то.

— Новый, — согласился стюард, — Его доставили вместе со мной, а то старый, он действительно был в жёлтых канистрах, уже заканчивался.

— Бьюсь об заклад, ваш прапорщик попал в больницу вскоре после того, как закончился жёлтый, — сказал я, — Ведь если он попробовал спирт, добытый из этого… Что же, первым делом при отравлении поражаются клетки печени и сосуды головного мозга. Это очень похоже на те симптомы, которые, по твоим словам, были у прапорщика перед тем, как он отправился в госпиталь.

— Но ведь пил не только прапорщик, — заметил лейтенант.

— Стюард сказал, что солдаты берегли алкоголь для новогодней пирушки, поэтому не пили, или пили недостаточно, чтобы отравление проявилось. Много употреблял только майор…

— Но его успели подстрелить прежде, чем он отравился! — высказал свою догадку лейтенант.

— На самом деле, нет. Думаю, он не получал боевого ранения. Следующий и самый характерный признак отравления метанолом — это потеря зрения. Причиной слепоты майора было отравление, а не вражеский луч. Как, впрочем, и у капитана. Да! — осенило меня, — Он не покончил с собой, он навещал жену майора, чтобы выпить, а когда почувствовал себя неважно, решил вернуться в свой модуль, но зрение уже покинуло его, и он не смог разглядеть дорогу. Он просто не видел, что идёт в пропасть!

— Вот дела… — лейтенант носком сапога брезгливо отодвинул от себя розовую канистру, — В таком случае, доктор, может быть у вас есть объяснение, почему не работали генераторы щитов? Уж здесь-то дело никак не может быть в отравлении?

Я не знал, но ещё раз оглядев местность, ощутил какую-то смутную догадку, после чего достал свой планшет и сверился с данными.

— Лейтенант, вам не кажется странным, что солдатские бараки полностью выгорели, а склад всего лишь разрушен? Как думаете, в чём причина?

— Кто ж знает. Случайность.

— Я только что выяснил: метанол способен воспламеняться при температуре окружающей среды, в то время как этиленгликоль в обычных условиях поджечь практически невозможно. Юноша ведь сказал, что солдаты покупали спирт для празднования, и наверняка хранили его у себя в казармах. Полагаю, они надеялись знатно погулять на новый год, и создали у себя изрядные запасы. А здесь в канистрах остался лишь этиленгликоль.

— Доктор, вы же не хотите сказать, что на спирт перевели весь антифриз? Любой нормальный завхоз знает, сколько можно украсть, чтобы начальство не прознало, и уж точно знает, что нельзя воровать вообще всё!

— Полагаю, жена майора не обладала таким ценным опытом, да и начальства она не боялась. И теперь, скажите мне, лейтенант, раз уж у вас есть в этом опыт: что будет с генераторами, если оставить их без антифриза?

— В это время года температура ночью запросто может упасть до -60 градусов. Без антифриза генераторы просто не включатся. Вот дьявол. Доктор, я искренне надеялся, что у вас ничего не выйдет…

— Почему же? — удивился я, — Ведь теперь, этот юноша, можно сказать, оправдан.

— Можно сказать и так. Но, вы знаете, приговор не отменят. У нас не гражданский суд, никто не подаёт апелляций, никто не пересматривает дел. Если уж сказали «под трибунал» — ничего не поделаешь.

Я не помню, как вернулся в наш с сыщиком жилой блок. Теперь я понимал своего друга лучше, чем когда бы то ни было. Не стоит браться за дело, если результат от этого не поменяется, будет только хуже. Раньше я хотя бы мог надеяться, что наказанию будет подвергнут настоящий преступник, но теперь точно знал, что в новогоднюю ночь военный трибунал предаст казни невиновного человека.

Немудрено, что праздновать в таких обстоятельствах мне совсем не хотелось, однако мой сосед, в кои-то веки отложивший в сторону планшет и добывший где-то бутылку земного хереса, вытащил меня из кровати и поволок к столу, в центре которого красовался невесть откуда взявшийся огромный пирог (я мог только надеяться, что это не мой друг его приготовил).

— Для начала, — сыщик наполнил мой бокал, — позвольте поздравить вас, доктор, с блестяще распутанным делом! Вы справились с ним даже лучше, чем я прогнозировал.

— Боюсь, после всего случившегося я навсегда утратил веру в правосудие, — горько сказал я.

— Как, а вы разве не получили ещё открытку от той милой дамы?

— Что?

Я кинулся за планшетом и долго листал список поздравительных рассылок от всех возможных и невозможных сервисов, прежде чем обнаружил знакомый адрес: пожилая мать стюарда сердечно благодарила меня и делилась новостью, что её сын был помилован и не далее как сегодня вышел из-под стражи. Также она сообщала, что отправила нам в подарок ревеневый пирог…

— Но как?! — вскричал я, подбегая к столу, — Все уверяли меня, что отменить приговор невозможно, даже вы!

— Я же говорил, что мой выдающийся мозг по-настоящему работает лишь когда перед ним встаёт поистине неразрешимая задача!

— Как? Признавайтесь, что вы сделали?

— Пришлось подарить генералу Нейку-тян, — сыщик притворно смахнул с уголка глаза несуществующую слезинку.

— Ту кошкодевочку? Генералу? Этот мир сошёл с ума!

— Грешно глумиться над пожилым человеком, доктор. Думаете, много у него в жизни радостей? Уж точно не эта чёртова война. Я познакомился с ним на игровом форуме, и мы неплохо сдружились, я полагаю. Так что я знал, чем ему угодить, чтобы выбить помилование для одного заключённого. Мне, между прочим, пришлось фармить целые сутки, и то шанс выбить Нейку был всего один к трём.

— Как однако несправедливо распределился выигрыш: стюард получил свободу, я — благодарность от пожилой леди, а генерал — кошкодевочку. Лишь вы остались ни с чем.

— Ну, я надеялся, что вы поделитесь пирогом, — сказал сыщик, поднимая бокал, — сразу после того, как мы проводим уходящий год.

Первый дух.

Семён Петрович (по паспорту - Симеон) поднимался на третий этаж подъезда. Руки и ступни его замёрзли. В ботинках было сыро. Снег на шапке медленно таял.

Потянувшись к почтовому ящику, мужчина вытащил пачку квитков. Свет, вода, ремонт, тепло...

Он посмотрел на цифры. Прикинул, сколько денег осталось на карте. Снова посмотрел на цифры. И... Выругался.

- Чтоб вы сдохли... - сказал он тихо и устало, сам не зная, кому обращает это проклятие. Политикам, бюрократам, счетоводам, начальнику-жмоту, эйчарщикам или иностранным лицемерам.

Санкции... Ну да... Вот он лично кому какое зло сделал?! Да никакого. Добра он тоже большого давно не творил, ну так и что с того?! Другие люди так живут - и ничего. А он... А ему не повезло. Не то место, не то время...

- Плевать...

Опять мысли о политике! Семён скривился, как от зубной боли. К Дьяволу всё это! И вообще, сегодня праздник! Добравшись, наконец, до квартиры, он тяжело выдохнул, разделся. Осмотрел покупки.

Оливье, понятно, магазинный. Кола - самая дешёвая, вода и та дороже. Сухари. Тут можно было шикануть: шесть пачек, и все разные. Рыба - сушёная, целая. Куриное бедро, готовое.

Не так плохо... Жаль, он один. Новый год был вчера. Но смена есть смена, кто-то должен стоять за станком. В этот раз не повезло ему.

Что ж... Пусть хоть так. Он открыл шипучку. Включил на стареньком смартфоне сериал. Не новогодний, просто искал что-то из любимого. Выбрал «Престолы».
Два или три эпизода из середины. Потом было какое-то аниме. Последним, что Семён открыл, стала история Скруджа, но тут он бросил смотреть быстро, уже после первого духа.

- Чепуха...

И как это могло ему когда-то нравиться?! А ближе к полуночи Симеон вышел подышать. Балкон был мелким, незастеклённым. Под ногами валялся снег. Но свежий ветер оказался даже приятен.

- Как тоскливо...

Зачем он это сказал? Кому? Это даже не крик - тихий стон души. Медленно чахнущей, пустой. А ведь когда-то всё было иначе... Когда-то ведь этот мир был нормальным... Как он хотел бы вернуть то время - хоть на день, хоть на один миг! Но к чему рассуждать об этом? Пустое!

И мужчина падает на матрас... Перед глазами всё меркнет...

- Сём, там под ёлкой!..

Детский голос. Весёлый... Стоп! Какая к чёрту ёлка, не ставил он её... Цены конские! Так, нет, к лешему ёлку! Откуда ребёнок?!

Встревоженный, мужчина открыл глаза и... Замер. Он узнал комнату. Свою комнату! Он был дома. Нет, не в однушке, за которую уже третий год платил ипотеку!

Та квартира была местом сна и еды, но Семён ещё не успел прикипеть к ней, обустроить под себя... Может, не особо и пытался.
Но это... Это был именно дом! Его детская спальня, его постеры на стенах, его стол и школьные тетради! И его кровать! Именно кровать, а не брошенный в углу матрас!

- Сёма! Подъём! Опять до ночи сидел?!

- Сашка!

Вот чёрт... Семён наконец посмотрел на паренька у кровати и не поверил глазам. Он сразу узнал брата. Но это был не его Сашка, не мрачный юноша шестнадцати лет. Семён смотрел на ребёнка, мальчика не старше шести.

- Пошли скорее! Глянь под ёлку!

И он пошёл. Неуверенно, робко, словно во сне. Знакомый коридор и зеркало в нём. Семён заглянул и еле сдержал удивлённый вскрик. Вместо молодого парня, мужчины за двадцать, перед ним был паренёк лет тринадцати. Логично. У них с братом как раз и была разница в семь лет. Он усмехнулся этой мысли. Ну да, логично... Логичнее некуда!

Тем временем брат уже вовсю выплясывал подле ёлки. Да-да, той самой, знакомой с детства. Искусственный муляж в полтора метра, бусинки светодиодов между ветвей. А под ней белая мишура и... Подарки! Две штуки.

- Давай вскрывать! Нужен нож! - весело лопотал брат, и Семён покорился.

Подошёл к столу, взял канцелярскую бритву. Мгновение - и прозрачная плёнка уже лежит на полу, а дети вовсю потрошат коробочку. Шоколад, леденцы, мармеладки, печенье и пирожные. А ещё игрушки. Пирамидки «Дженга» (естественно, самопальные), фонарики, пачки фломастеров.

И лишь логотип в самом уголке крышки немного портил магию. Значок завода... Да-да, того самого, где Сёма горбатится уже третий год. Где не одно десятилетие пашет его отец. «Добрый деда профсоюз, борода из ваты...».

Но цинизм здесь и сейчас казался таким глупым и неуместным. Широко улыбался Сашка, старательно выискивая среди конфет мармеладки. Светились огни новогодней ёлки...

- Ну и... Что там у вас?

В гостиную вышла мать. Совсем молодая, в свитере цвета кофе, с лентами в косичках. На лице улыбка. А рядом с ней отец. И волосы его ещё русые, а не седые.

- Конфеты! - кричит Сашка. - И Джу... Джинга!

- Дед хорошо сыпанул! - подтвердил Сёма неожиданно высоким голосом, а затем поспешно добавил: - Спасибо ему!

И подмигнул. Отец рад, он притягивает мать к себе и нежно целует. Боже... А ведь в его времени родители ненавидят друг друга. Семён ещё помнил крики и звон стекла, осколки посуды. Словно зомби, подошёл он и обхватил руками сразу обоих: мать и отца. Мелочь, но каким невозможным это казалось ещё вчера.

Затем наступило странное спокойствие. Такое бывает только в детстве, когда день выходной и нет уроков. И взрослые суетятся где-то на фоне, а ты занят чем-то ужасно важным. Смотришь новое видео или играешь, тыкая пальцем в телефон. Сашка залез в материнский компьютер. Бегают на экране какие-то парни в костюмах. Кто-то кидает в бочонок с лизуном раскалённый шар.

Семён вернулся в детскую. Взял со стола телефон. Не тот, с которым ходил сейчас, а самую первую свою сенсорную мобилку. Экран такой маленький и смешной, аккумулятор сзади тут можно достать, зарядка вставляется только одной стороной.

Но вот знакомые обои, плывут по воде листья, и кнопка, красная с белым, и лента роликов. Но... Семён подсознательно ожидал увидеть политику, новости, что-то про рынок и акции... Здесь же... Какие знакомые лица на аватарках! Прохождения страшилок, теории, гайды.

Но Сёма таки находит новости. И ничего... Родился тигрёнок, открыли новый парк, какие-то соглашения о торговле, постройка труб... Ни слова о смертях! Он открыл другой выпуск, и ещё. Арест террориста, наводнение, где-то в Англии болеет скот. Но... Ни слова про фронт и сражения! Нету этого фона, тяжёлого и мрачного. Словно захмелевший Дионисий забыл поднять меч над головой Дамокла. Или пока не успел...

Звонок! Загорается на экране фотка Влада! Здесь он ещё не тот серьёзный дядька в пиджаке и даже не белокурый эльф, каким был в юности. Обычный ребёнок. Светлые волосы совсем короткие. Не серебряный водопад и не шикарная, строгая укладка. Обычная детская стрижка. И лицо... Нет ещё той худобы и суровости.

- Алё?

- Пойдёшь гулять?

Этот голос... Он выше и более звонкий, но это Влад! Правда он!

- Конечно! Встретимся у школы!

И Семён вешает трубку. Чёрт... Как давно он не видел этого человека. А ведь они были так близки. Играли, учились, ели, гуляли - да всё делали вместе! Братья по разуму, эти двое могли заканчивать фразы друг за другом.

В старших классах их пути стали расходиться. Семён полюбил живопись. Влад же увлёкся поэзией, а чуть позже музыкой, брал уроки пианино и даже выступал в школе. Но тогда дороги их шли совсем рядом.

Это позже Сёма уйдёт после девятого, следуя за мечтой, поступит в училище и даже закончит его, навсегда возненавидев кисточки и холст. Бессонные ночи, дураки на лекторских трибунах, пустые придирки... И… Любовь к искусству сдулась, как дырявый шарик.

Влад же получит вышку. Охладев к музыке, он отбросит её, будто детскую игрушку, начнёт жадно глотать историю, изучать этику и право. Первый курс окружит юношу десятком новых друзей. Стипендия откроет доступ к удовольствиям, ранее недоступным. Клубы и алкоголь - но нет, всё это отнюдь не ради гедонизма. С каждым днём Влад всё больше обрастал связями. Добрый жест здесь, услуга там - и вот его уже приглашают в партию.

С поэтом, пианистом Семён мог и любил говорить, вести диалог с юристом и политиком стало куда сложнее. Исчезла та искренность и открытость. Разошлись взгляды на мир. И... Начало глобального конфликта стало началом и их раскола. Нет, друзья не поссорились и даже особо не спорили. Но общение их быстро увяло, затухло, как свечка под порывами ветра. Чуть позже Влад продолжит учёбу в другом, большом городе. Расстояние сократит и без того редкие их встречи.

Вспоминая всё это, Симеон шёл уже в сторону школы. Ворота, вечно открытые. Забор-решётка. И спортплощадка. Ещё старая, до ремонта. Его сделают уже после их общего выпускного - того, что был или ещё только будет в девятом.

- Привет! - кричит Влад, задорно тряся рукой.

Это был не политик и даже ещё не поэт. Не юный маэстро. Просто добрый паренёк. Тот, что любил смотреть «Аватара» после уроков и стрелял птичками по свиньям из рогатки, пугал товарищей камерами и робомишкой. Фанат подземной сказки о людях и монстрах.

- Я прошёл тот тест! Сказали: Азриэль!

- Это и без теста было ясно!

И друзья рассмеялись. Поговорили ещё немного об этой вселенной, потом речь зашла о магах земли и огня, незаметно беседа перетекла на «Драконьи легенды». Игрушка-ферма, ничего особенного, но Семён и сейчас ещё помнил, каким трудом давались ему легендарные яйца. Как сложно было копить еду на новые уровни. И фразы слетали с языка будто сами собой. Дети хвастались успехами и спорили, как лучше пройти босса.

Когда ребята оказались у магазина, Влад предложил зайти за чипсами. Сёма поскрёб по карманам - три десятки и пятёрка. У друга чуть больше, но тоже не густо. М-да... Размечтались они, конечно. С таким-то бюджетом. Но Влад отчего-то радостно подпрыгнул и побежал ко входу.

Вскоре энтузиазм паренька стал понятен: Сёма и позабыть успел, какими низкими раньше были цены. На пачку хватило даже с запасом. «Эстрелла», лук и сметана. Теперь такое уже не найти. На сдачу ребята взяли «Кислиц» и «Шипучек». Вспоминать легенды - так уж по полной! Попрощались друзья уже в темноте.

Когда же Сёма вернулся домой, только он успел переодеться, как настало время встречать гостей! Тётка, подруга матери. Двоюродные сёстры идут в зал, щебечут о чем-то... Этих двоих он не видел со школы. А затем приходит и бабушка!

При взгляде на неё Сёма не смог сдержать слёзы.

- Ну, милый, ты чего?

Конечно, именно она первой это заметила. И вот как ответить? «Ты третий год как мертва! Лежишь в земле, и тебе уже не позвонить, не приехать на чай...». Он слишком хорошо помнил, как стоял у её гроба! И запах поминальной свечи... Но нет! Нет! Он никогда не скажет этого вслух!

- Я просто... Грустный фильм вспомнил...

Он садится рядом, прижимается к ней. Родители накрывают на стол. Пюре и курица, зажаренная на бутылке. Салаты. Оливье, и крабовый, и «Цезарь». Отец приносит торт, разливает по стаканам бабушкин морс.

Аккуратной горкой насыпаны в вазочки конфеты. На тарелках сыр разных видов, колбаса, бекон. Мама чистит ему мандаринку. Взрослые открывают шампанское, достают бокалы. Выступает по ТВ важный дяденька, бьют куранты. А затем Сёма и Сашка одеваются, отец ведёт их смотреть фейерверки...

Два часа ночи. В сон клонит ужасно... Кровать такая тёплая и так манит. Впереди целая неделя каникул. Но Сёма отчего-то не хочет засыпать.

- Надо уже. Посмотри, какой ты вялый, - говорит отец. - Давай, закрывай глазки. А завтра сходим в кино.

И мальчик проваливается в сон.

Мерзкий, писклявый звук будильника разрывает тишину. Сёма хватает телефон. Не тот, маленький, из детства, а самый обычный. Шесть утра. Голый матрас у стены. Однушка. На кособоком столике плошка вчерашнего салата.

Молодой мужчина с глазами старика встаёт, делает шаг к балкону. Смотрит на дверь с очень, очень нехорошим интересом. Но нет, слишком низко. Ещё минуту Симеон думает о крыше и люке без замка, но затем, обматерив себя, плюхается на табурет.

- Это сон! Просто глупый сон!

- Реалистичный, слишком долгий... - шепчет голосок недоверия.

Нет уж...

- Хрен вам! Я тварь живучая!

И, озвучив это, он сам удивляется недавней слабости! Нашёл ведь повод... Сон! Головушку бы полечить! Он вновь тянется к телефону. Набирает номер.

- Сём, ты придурок?! Время видел! Или... Случилось чего?!

- Да нет... Привет, Саш!

- Привет и доброе утро! Чего хотел-то?!

- Пошли в кино сегодня? Закажем пиццу... Я угощаю!

- О как... - Голос брата становится чуть пристыженным. - Зря быконул, пошли, конечно...

- Тогда подъезжай. Жду...

- Через час буду!

И Сашка вешает трубку.

Новогоднее чудо сражения на двуручных мечах

Накануне праздника наступающего нового года, я прибыл в закованную льдом столицу Вспомненных Королевств — чудесатый город Неверсаммер. Волшебный снег накрыл дома так, что под густым слоем не было видно даже отличительных признаков архитектуры, о которых я был наслышан, пока добирался сюда. Казалось, будто на здания надели колпаки из белой ткани. Лишь некоторые жители побороли день и откопали окна, иначе издалека город напоминал бы просто скопление снежных холмов.

Пришлось спрашивать у местных, где ближайший трактир: все таблички погребло где-то в этой белизне. Найдя искомое место, я выбил дверь с ноги, и сразу направился к стойке бара. Вывалив свой меч перед барменом и услышав треск столешницы, я почувствовал сладкое ощущение превосходства.

Мой меч — моя гордость. Сказал бы, что таких мечей много, да было б то неправдой. Выкованный из клыка ртутного дракона, заточенный чёрной молнией жрецами Бога Громовержца, отшлифованный кислотой гидры и, кажется, проклятый кровью Короля-Чародея, которого я сразил этим мечом в ходе странствий. Таких мечей попросту больше нет. Произведение двуручного искусства, блеск и смерть весом в 50 килограмм.

— Что вас привело сюда? — спросил трактирщик.
— Я десять лет путешествовал по миру, сражаясь с лучшими мечниками. Я убил 665 соперников и прибыл в этот город, чтобы сразить последнего. Тогда мои обязательства по контракту будут исполнены, и Дьявол воскресит моих мать и собаку, — сказал я.
— Это прямолинейно, — сказал он.

Мы помолчали.

— Думаю, последний ваш соперник должен быть особенным. В столице много умелых мечников, но почти все они используют рапиры и катаны. Ваш двуручник не оставит им и шанса, — бармен закурил трубку.
— Неужто тут есть другие ценители больших мечей? Я думал, те времена давно в прошлом. Если их нет, так и скажите, я не расстроюсь.

Я обвёл комнату взглядом и заприметил кружку с элем у сидящего завсегдатая. Щёлкнув пальцами, я спросил:

— Можно мне напиток этого джентльмена?

Бармен без вопросов взял кружку посетителя и подвинул её ко мне.

— За мой счёт. Есть тут один парень. Не подумайте, что я бужу ваш интерес, но, если ваши мать и собака вам ценны вам следует найти противника послабже.
— Вы считаете уместным говорить это человеку, который сразил 665 мечников?
— Не хочу поддеть ваше самолюбие, правда. Но он чертовски хорош.

Я задумался. Это звучало как вызов. Для глупого человека. Я себя глупым не считал. Глупый мечник, как бы он ни был хорош, не пережил бы столько битв. Нелепо что-то кому-то доказывать, когда в шаге от победы. Я один из лучших мечников, но это не значит, что лучший.

— Ладно, я понял. Где он обитает? Не хочу натолкнуться на него случайно, мне уже не восемнадцать, и я не горю желания ввязываться в потенциально проигрышный бой.
— О, найти его не сложно. Вы прямо сейчас пьёте его эль.

Я перестал пить. Стрельнул глазами на место, где сидел тот посетитель, на чью внешность я даже не обратил внимания. Разумеется, стул уже был пуст. Каждая клеточка моего тела насторожилась. Атмосфера накалилась, время стало густым как топлёное масло. Я ясно видел, что передо мной стоял только бармен. Значит, противник атакует сзади. Обернуться не успею, разве что закинуть свой громадный меч за спину, заслоняя спину. Поможет от рубящего удара, а с колющим как повезёт. Но более удачного варианта нет, отпрыгнуть с мечом не успею, а расставаться с оружием — приговор.

Стоило мне потянуть меч за рукоять наверх, как раздался уже знакомый треск стойки передо мной. Снизу вверх, разрубая столешницу, вылетел гигантский серебряный клинок. Засранец прятался под стойкой, рядом с барменом. Я отбросил кружку, обхватил рукоять своего меча и напряг все мышцы на руках, чувствуя, как рвутся сухожилия, чтобы успеть заблокировать эту атаку. О, это был мощный удар. Будто мое оружие оказалось опять между молотом и наковальней. С трудом удержав его в руках, я почувствовал, что мои ноги скользят по полу, поднимая облако дыма. Меня выбросило силой удара за пределы таверны.

Валяться в сугробе дольше одной секунды я не мог себе позволить. Взвалив меч на плечо, я перекатился в сторону так, чтобы он воткнулся в землю, и я мог встать. Разумеется, на то место, где я лежал долю секунды назад приземлился клинок противника. О, это был славный меч. Гладкое, почти зеркальное, лезвие из серебра толщиной с молодую сосну. Мой меч по сравнению с ним был похож на грубую дубинку из чёрного металла. Но я любил его не внешность.

А, кстати, о внешности моего противника. Теперь на нём не было плаща с капюшоном. Он был крепок, что логично, задохлик бы такой меч не удержал. Его рельефные руки были открыты, обнажая глубокие шрамы. Прическа под горшок, на лбу клеймо: "Рик, солдат Бога".

— Тебя зовут Рик? — попытался дружелюбно спросить я, занося меч над головой для ответной атаки.
— А тебя Говард Мечелом, — ответил он, с лёгкостью отбивая в сторону мою атаку. Звон металла о металл слегка оглушил нас обоих, а сноп искр заставил снег под ногами испаряться.

Не давая ему шанса на передышку, я сделал шаг вперед, вступая в клинч. Наши клинки столкнулись, нам даже не пришлось прикладывать усилия, веса оружия хватало, чтобы уравновесить силы.

— Откуда ты знаешь моё имя? Мой фанат? — поинтересовался я.

Я не хотел застрять в долгом клинче, поэтому правой ногой решил внезапно сломать коленный сустав его левой ноги. Но он одновременно со мной начал такую же симметричную атаку левой ногой, в результате наши конечности столкнулись, и от ударной волны мы разъехались в стороны на потеху собравшейся толпе зевак.

Вместо ответа на мой вопрос он едва заметно кивнул головой в сторону трактира. Я периферийным зрением оценил обстановку. В образовавшейся дыре стоял бармен и зловеще улыбался. На его темени блестели алые рога.

— Солдат Бога работает на Дьявола, чтобы помешать мне исполнить мой контракт? Что-то новенькое.
— Дьявол выполняет Божий план, он искушает и наказывает грешников, так что не вижу ничего странного, — Рик пожал плечами.

Хорошо, подумал я, значит, он законного мировоззрения. Отлично.

Я рванул в сторону толпы зевак, на ходу высвобождая одну руку и хватая ею молодую и красивую девушку за плечо. Недолго думая, я размахнулся и запустил даму прямо в Рика, как ядро. Тот, конечно, не ожидал такого, но весьма предсказуемо опустил оружие, выпятив грудь, чтобы поймать леди. Тут-то я и рванул, выставив вперёд острие своего меча. Я целился в ткань юбки, чтобы меч прошёл аккурат между ног женщины, не задев её, но проткнув моего оппонента. Однако Рик тоже был отнюдь непрост. Предсказав мою тактику, он освободил правую руку выставив её так, чтобы моё лезвие оказалось у него подмышкой, после чего просто зажал его под боком, не касаясь острой стороны. Время снова замедлилось, как будто мы плавали в жидкой смоле, я видел, как снежинки в воздухе замерли. Я, мой враг, кричащая от ужаса девушка между нами, охающая толпа. Вот бы был художник, способный запечатлеть данный момент…

Рик не тормозил, он был достаточно силён, чтобы орудовать одной левой и занёс меч надо мной, решительно опуская его, чтобы разрубить мою голову, как арбуз. Я не мог блокировать — моё оружие было у него подмышкой. Отпустить меч я тоже не мог, в дуэли это приравнивается к смерти. Но я тоже был не промах и подставил под удар орущую голову девушки. Время практически полностью остановилось.

Хруст. Покрасневший лоб Рика с проступившими венами. Его меч очень тяжёлый. Отвести меч в сторону в последний момент стоило ему невероятных усилий и сломанной левой руки. Меч воткнулся в землю, подняв вверх бурю снежинок. Я вырвал своё оружие из его хватки и отскочил от противника. Он пинком отправил в полёт даму обратно в толпу, лишив меня возможности выкинуть ещё какую-то хитрость. Толпа отошла подальше.

— Рик, перед тем как перестанем болтать, расскажи, что за меч у тебя? — вежливо поинтересовался я, наблюдая как он пытается орудовать одной правой рукой, пока левая безвольно висела.
— Рейд на замок Графа Трада. Слышал, наверное, там был наш отряд из 50 человек. Мы вогнали в сердце этого вампирского отродья гигантский серебряный крест, — хоть он и жмурился от боли, в его голосе чувствовался энтузиазм. — Я попросил капитана отдать мне этот крест, после чего заплатил лучшему кузнецу в Неверсаммере, чтобы он перековал его в меч.

Я присвистнул. Это и правда было круто.

А потом мы снова бросились навстречу друг другу. Удар, удар, блок, парирование, сократить дистанцию, отпрыгнуть, подсечка, уворот, удар, подсечка, ложный выпад, удар. Мы оба славно держались, даже он, с одной рукой. В сражении обычным оружием больше прав на ошибку. Если тебя проткнуло рапирой, высок шанс, что важные органы не задеты и можно драться на силе воли, пока не истёк кровью. Когда воины сражаются огромным оружием, любой пропущенный удар — либо смерть, либо потеря конечности, что также приводит к кончине. Но мы оба не ошибались.

Я должен себе признаться, он и правда был хорош. Его техника лучше моей, он не использовал грязные приёмы, игнорировал мои, вроде броска снега в глаза. Он знал, что я буду бить в левую половину и защищал эту свою слабую точку. Но я не собирался сдаваться. Битва замедлялась с каждой минутой. Меньше ударов наугад, наши тела уже не выдерживали излишних движений этими махинами. Мы ждали, когда кто-то совершит ошибку.

Прошло несколько часов. На исходе этого времени между ударами могло пройти по несколько минут, мы большую часть времени молча кружили вокруг друг друга, ожидая удачного момента для нападения. Несмотря на меньшую зрелищность, количество зрителей не уменьшалось, всем казалось, что бой вот-вот трагически закончится. Всё мое тело ломило: руки, ноги, спину. Пот лился по лицу и замерзал от холода. Мой оппонент тоже тяжело дышал, но я понимал, что проиграл по экономии энергии. Я слишком часто нападал, а он лишь защищался, изматывая меня. Мне было нужно передохнуть.

— Рик, знаешь, что?
— Что? — спросил он, вытирая пот со лба.
— Дерёшься как мужеложец.

Я ожидал увидеть смятение на его лице, но он лишь усмехнулся.

— А может ты мужеложец? — спросил он и одним движением вправил себе кость левой руки.

И бросился на меня со скоростью выпущенной стрелы. Тот приём, который он использовал ещё в баре, когда переместился за стойку. У него прямо второе дыхание открылось, он бил вновь и вновь, а я, наконец, мог отдохнуть, просто реагируя на все его атаки.

Ночью начались новогодние фейерверки. Часть зевак отвлеклась на них, но мы оба были поглощены битвой. Это напоминало диалог. Выпад, отход, блок, ложный упад, подсечка, прыжок, ложный замах, удар, кувырок. Есть всего шесть видов рубящих ударов и один вид колющего, но мы на ходу создавали новый фехтовальный язык. Примерялись, оценивая задумки визави. Мы могли бы стать лучшими друзьями, если бы оба не решили, что из этой битвы один обязательно не выйдет живым.

Рассвет нового дня и нового года ознаменовал последнюю стадию боя. Никто из нас так и не совершил ошибки, если не считать саму битву одной большой ошибкой. Наши тела были на износе. Мышцы не просто болели, они окаменели. Лёгкие то и дело отплёвывали кровь, мы чувствовал жар в ногах, которыми едва возились по снегу. Стражники, проступающие из толпы, даже видя наше плачевное состояние, не решались нас разнять.

В какой-то момент моя левая нога вопреки моим планам решила просто согнуться, и я упал на задницу. Рик, может, и хотел бы воспользоваться моим положением, но не мог сдвинуться с места, продолжая опираться на свой воткнутый в сугроб двуручник. К нам подошёл Дьявол в облике бармена.

— Ну всё, Говард, это конец. Ты помнишь наш уговор? 666 боёв подряд, в которых ты убиваешь мечника. Увы, играть со мной на моих условиях, не лучшее решение, — он подошёл к Рику и похлопал его по плечу. — Рик, дорогуша, я надеялся, ты победишь его. Но даже так, ты молодец, что бы ни случилось дальше, он тебя не убьёт. Наша сделка осуществилась, тебе не припомнят то, что случилось в Тамараке.

Я сплюнул кровавую кляксу на снег. Он был весь усеян каплями нашей крови, от образовавшихся мозолей и вскрывшихся шрамов. Картина напоминала поле розовых цветов. Мои колени предательски тряслись, но встал, используя меч как опору.

— Дьявол, бой ещё не окончен. Я тоже выполню свою сделку. Я убью мечника.

И из последних сил вонзил свой гигантский двуручный меч себе в живот. Что-то тёплое потекло по штанам вниз. Боль уже почти не чувствовалась. Я уважительно кивнул Рику на прощание и, обхватив гарду, воткнул меч глубже в себя. Разрывая плоть и собственный позвоночник. Затем я перестал чувствовать руки и ноги, опав на землю как тряпичная кукла.

— Надо же, хитрый сукин сын! — в угасающем шуме мира послышался восхищённый голос Дьявола. — Коварный как чёрт! Если бы он не продал мне свою душу, его бы ждала шикарная карьера в аду. Твоя сделка исполнена! Да будет новогоднее чудо исполнено!

Мир становился мутным и красным. Последнее, что я увидел, был силуэт моей прекрасной матери, покинувшую этот мир так рано из-за моего отца-тирана, которая теперь стояла живая в снежной завесе и гладила нашу трёхногую дворняжку Берту.

Я улыбнулся и закрыл глаза.

Но вместо прекрасных райских полей или адских долин увидел совсем другую картину. Это была сцена из моего прошлого. Дворец в пустыне, тронный зал, я, вонзивший свой меч в Короля-Чародея, его гаснущий магический скимитар. Маг из последних сил размазывает собственную кровь по моему лезвию, вычерчивая какие-то руны и пытаясь проклясть меня на незнакомом мне колдовском наречьи. Я позволил ему это сделать, упиваясь последними моментами его жизни. Но теперь, в этом видении, я понимаю, что он говорит.

«Маньяк, усыпающий свой путь горами трупов, пытаясь утолить ненасытную жажду смерти. Заклинаю тебя, что, когда ты смиришься с обречённостью своей судьбы и решишь обратить свой клинок в своё чёрное сердце, я не дам тебе упокоиться с честью, моя месть насильно вырвет тебя из цикла жизни и смерти, и подарит тебе форму столь ничтожную, что ты будешь до конца своих дней жалеть о совершённых злодеяниях».

Я снова почувствовал морозный воздух Неверсаммера. Открыв глаза, я увидел свой меч, воткнутый в лужу замерзающей крови. В отражении на ледяной брусчатке я увидел своё новое обличие: гнедой конь, пускающий пар из ноздрей. Повинуясь старой привычке, почти инстинкту, я попытался схватить меч, но мои копыта не могли ухватить рукоять. Всё было так бесцельно, я беспомощно заржал

Дьявол ругался, маша кулаками в небо. Рядом пил зелье лечения Рик, который уже успел убрать меч в ножны и принимал комплименты от жительниц города.

Моя мать подошла ко мне и своей тёплой мягкой ладонью провела по моей грубой щеке.

— Сын мой, почему ты конь? — спросила она, слегка улыбаясь уголками рта.

Я ничего не ответил. Лишь смотрел на свой меч. Мне было нечего сказать, мой кровавый путь был логически завершён.

Наша любимая Берта прискакала к мечу и попыталась помочиться на него. Но из-за отсутствующей лапы лишь неловко упала мордой в снег.

Волшебные струны

От окна веяло холодом. Ещё не совсем стемнело, и можно было разглядеть очертания деревьев, серые облака, железный забор и фрагмент дорожки, которую я чистила днём от снега. Меня наполняли гордость и радость. Усталость ещё чувствовалась в руках. Я хорошо поработала и теперь предвкушала приятный вечер за чтением. На столе меня ждала чашка чая. Сидеть в кресле, закутавшись в плед – для кого-то это банально, но мне такое было по душе.

Мою идиллию нарушил знакомый рингтон.

«Вика, дверь открой. Я уже тут» – голос младшей сестры как всегда весёлый, аж бесит.

Я спешно оделась и выбежала во двор. Холодрыга-то какая! Ники ждала меня во дворе с пакетами. Её круглое, раскрасневшееся на морозе, лицо выглядело милым. Она всегда была хорошенькой: пышные волосы, здоровый цвет лица, красивая фигура. Со стороны трудно было бы поверить, что мы – сёстры.

– Вика, я взяла с собой еды и шампанского. Ты же не против вместе отметить Новый год?

Вот радости-то привалило!

– Тебя родители привезли?

– Угу.

Даже не зашли. Впрочем, всё как обычно.

– Можешь сама отнести продукты на кухню? Хочу воздухом подышать».

Сестра повозилась с пакетами и оставила меня, наконец, одну. Я села на лавочку и тяжело вздохнула. Дома остался остывший чай, как символ испорченного вечера.

Я бесцельно смотрела по сторонам, и случайно заметила что-то странное рядом с забором, отделяющего наш двор от соседского. Как-будто толстая леска или проволока натянута и блестит. Мой взгляд приковался к этой штуке. Я не заметила, как подошла поближе. Это была струна. И она тянулась через весь двор. Присмотревшись, я заметила и другие струны. Сердце взволнованно билось, словно предвкушая что-то невероятное. Надо только коснуться струны. Но было боязно.

– Может домой уже зайдёшь? Холодно.

Я уже забыла о своих неприятностях, но вот они напомнили о себе. Однако мне не хотелось злиться. Меня подкупила заботливость сестры. Я подманила Нику.

– Ты видишь это?

Она помотала головой. Я готова была услышать, что у меня крыша течёт, но сестра сказала:

– А что я должна видеть?

– Ну… струны.

Я не сводила взгляда с сестры, ожидая подвоха. Её длинные белокурые волосы выбились из-под шапки, но она не стала их поправлять. Я никогда её не видела такой сосредоточенной и серьёзной.

Ника ахнула, и в глазах её заплясали огоньки.

– Я вижу.Может попробуем сыграть? Давай вместе.

Мы коснулись струн и полилась музыка. Печальная мелодия вызвала образ девушки с прекрасной душой. Одно плохое чувство отравляло ей душу, поэтому девушка отгородилась от тех, кто вызывал его. Музыка стала весёлой. Мелодия вызвала образ девушки, что была беззаботной. Она обманывала себя, что всё хорошо. Но любовь её была искренней.

Музыка смолкла. Глаза сестры были полны слёз.

– Прости меня! Я была такой дурой.

А я вдруг почувствовала себя так легко, будто мне передалась от сестры частица радости. Я обняла Нику за плечо и сказала на удивление ласково:

– Пойдём уже домой, Новый год встречать.

Снегурочка

За окном избы сгущались утренние сумерки. Сквозь плотный морозный воздух до моего слуха едва доносились глухие удары бубна – нойды в эту пору почти не спали. На плечо опустилась рука матери.
- Хельга, пожалуйста, подготовь угощения для Карачуна.
- Хорошо, матушка.
Шёл самый разгар Йоля – праздника зимнего солнцестояния. Наша деревня хоть и была небольшим твейтом на окраине леса, это не мешало нам отмечать Йоль с таким же размахом, с каким это делали крупные городища. Утром следовало выставить на порог кашу для Карачуна, дабы он смилостивился над нашим урожаем, ближе к вечеру надлежало колядовать, прославляя хозяев встречных домов и Коляду, привлекая благополучие и достаток, а ночью деревню ждал Блот…
Весь день я механически выполняла зимние ритуалы. Моя мать была вёльвой, а значит, Йоль мы праздновали особенно рьяно. В угощении Карачуну должны были присутствовать все необходимые злаки и травы, колядуя, обойти нужно было не менее пяти домов, а Блот… Не хочу об этом говорить. На родине матушку уважали, с ней советовались ярлы, а воины просили её благословения. Теперь же местные брезгливо называют её «ведьма», а сама она вынуждена раз за разом доказывать общине пользу владения Сейдром, соблюдая их обычаи и через силу славя их богов. Множество ритуалов были для нас в новинку, однако ненавистный Блот было решено оставить нетронутым.
В тот день матушка была на взводе сильнее обычного. Вернувшись с колядования запыхавшиеся, мы с ней стряхивали с туфель налипший снег, как вдруг прозвучало:
- Хельга! Ты помнишь, как вести себя в лесу ночью?
- А что? Мы же не ходим в…
- Отвечай!
Я оторопела. Мать осеклась, увидев мои большие, полные непонимания глаза.
- У меня… дурное предчувствие. Руны говорят, что на Блоте что-то случится. Не знаю что. Просто… Будь осторожна, Хельга. Я переживаю за тебя.
Я успокоила её, как могла. Нам обоим не нравился Блот, но матушка всегда говорила, что богам не важно, что мы о них думаем, значение имеют лишь наши деяния. Остаток дня прошёл в тягостной тишине. Я собирала куклу-мотанку, а мать раскладывала руны, пытаясь заглянуть в будущее, иногда морщилась, а иной раз улыбалась чему-то своему. Наматывая нить за нитью, я думала о возлюбленном, что остался на земле предков, и молила Фригу о нашей скорейшей встрече, о том, как сильно устала славить богов, лишь карающих и никогда не одаривающих, о том, как непривычен язык местных племён, и не заметила, как провалилась в сон.
Из тревожной полудрёмы меня вывел гулкий стук бубна и жуткие гортанные звуки, издаваемые нойдами. Матушка сходила в погреб, и, вернувшись оттуда с брыкающимся изо всех сил зайцем, жестом велела мне собираться – приближается Блот.
Десятки людей шли со всей деревни к окраине леса по окутанной мраком улице. Ледяной ветер норовил укусить за открытые участки тела, а лес неподалёку недобро шумел лысыми ветвями. Я укуталась плотнее и взглянула на небо ­­­_­– сплошная тьма. Путь освещали лишь факелы в руках нойдов и ворожеев, держащихся как-бы нарочито на расстоянии друг от друга. Народу было много, однако за исключением ритуального пения, бубна и треска снега под десятками ног не было слышно ни звука. Наконец мы вышли на ярко освещённую кострами поляну, за которой заканчивалась деревня и начиналась непроглядная чаща. В центре поляны возвышались собранные из хвороста идолы Карачуна и Улля, между которых стоял каменный жертвенный алтарь, полный сырого мяса неясной природы. Я дёрнулась, но тут же почувствовала на плече крепкую хватку матери.
Когда толпа собралась, на центр поляны вышел старший нойд. Лица его не было видно, и представлялось, будто не человек, а диковинный зверь в медвежьей шкуре и с оленьими рогами стоит перед нами. Он воздел руки к небу и заговорил гулким рычащим басом:
- Слушайте меня, великие и малые дети Хеймдалля и Перуна! Да воцарится тишина в этом священном месте. Я призываю Громовержцев освятить этот круг своим молотом. Пусть духи земли не пугаются, пусть духи леса внемлют нам.
Он заметил в толпе мою мать и жестом велел ей подойти. Немедля ни секунды, она оказалась рядом с ним, продолжая крепко держать зайца за ноги. Мельком взглянув на жертву, ворожей продолжил:
- Мы пришли сюда не как просители, но как друзья. Мы накрываем стол для тех, кто держит небо. Один! Всеотец, даровавший нам руны, прими этот дар!
С этими словами он резко достал из-за пазухи кинжал и отточенным движением распорол зайца снизу доверху. Снег под их ногами стал чернеть.
- Тор, защитник Мидгарда, чей гром мы слышим в горах, прими этот дар! Фрейр и Фрейя! Податели зерна и страсти, делающие землю тучной, а наши семьи крепкими, примите этот дар!
Толпа стояла заворожённая. Я не могла отвести взгляд от лица матери – даже в оранжевых сполохах костров проглядывала мертвенная бледность. В толпе послышались детские всхлипы.
- Сегодня кровь этого зверя – не смерть, а жизнь, что течёт от нас к вам. Мы кормим корни Иггдрасиля, чтобы древо мира стояло крепко. Мы отдаём часть своего, чтобы получить часть вашего.
Чёрная лужа в центре поляны продолжала расширяться. Стало будто бы труднее дышать. Треск ритуальных костров затихал, уступая место угрожающему скрипу сухих деревьев. В толпе начался тихий ропот. Вдруг к матери и нойду подошёл один из ворожеев, перехватив инициативу:
- Чу, люди, тише… Слышите? Это трещит лёд под пятой Хозяина Стужи. Карачун! Старый дед, что укорачивает дни! Ты, кто запирает солнце в ледяную клеть и водит хороводы с метелями. Мы не молим тебя о тепле, ибо знаем – твоё время пришло. Мы приносим тебе этот дар, чтобы ты не был к нам лют, чтобы не забирал лишних в свои чертоги, чтобы дал нам дожить до первой капели. Возьми кровь этого зверя, согрей ею свои ледяные руки, но не трогай кровь в наших жилах!
Тишина тянулась вечность. Все озирались в поисках хоть какого-то знака от богов. Мать не отпускала обмякшего кролика.
Вдруг послышался сначала тихий, но стремительно нарастающий треск, и тут на поляну упало огромное дерево, разрушив один из жертвенных костров. Угли посыпались в снег, затухая, и по поляне расходился чёрный дым. Толпа ошеломлённо вздохнула. Тут же послышался высокий голос ворожея:
- Кровь зверя застыла, не коснувшись камня. Огонь не поглотил подношение, лес плюнул дымом нам в лица. Карачун отвернул свой лик. Боги брезгуют нашей милостью, им мало плоти зверя.
Начались недобрые переглядывания. Я окаменела, не отводя взгляда от стального лица матери. Ворожей продолжал:
- Зима не кончится. Солнце не вернётся. Великий Змей уже пробует на вкус наши души! Однакось… Мы можем дать ему то, что дороже всего. Боги просят не то, чего у нас в избытке, а то, в чём наше будущее. Они просят Чистоту.
Я сжимала кулаки до боли в пальцах. Ворожей неспешно обводил присутствующих взглядом, пока не остановился на мне. Душа ушла в пятки.
- Выйди вперёд, Хельга Вёльвсдоттир!
У меня подкосились ноги. Люди вокруг расступились, словно я была прокажённой. Ворожей протянул руку в повелительном жесте. На лице матери не дрогнул ни один мускул. По моим щекам покатились слёзы.
- Не плачь, дитя. Тебе суждено стать невестой Хозяина Стужи. Твой вздох станет весенним ветром, твои слёзы – первыми ручьями. Ты не умрёшь в безвестности, ты шагнёшь в залы Улля, чтобы просить за нас всех. Давай же, подойди.
Не помня себя, я очутилась в центре поляны. Мне некрепко завязали руки невесть откуда взявшейся белой лентой. Я видела десятки лиц. На каких-то было сочувствие вперемешку с облегчением, на каких-то – злорадство. Мать не смотрела на меня. Послышался бас нойда:
- Не оскверняйте её страхом, ибо она – наш дар, наше искупление. Карачун! Гляди – вот твоя доля! Смени гнев на милость, прими эту жизнь, чтобы жили сотни!
С этим словами он достал нож. Я зажмурила глаза, приготовившись умирать, однако лезвие просвистело у меня за спиной – нойд срезал мою косу. Затем меня подвели к границе леса и мягко подтолкнули.
- Иди.
­- негромко прозвучал над моим ухом голос матери. Я обречённо взглянула на неё. «Иди же!» - процедила она. Нойды и ворожеи недобро сверлили меня взглядами. Я рванула в лес, что было мочи. Утопая в сугробах, я всё больше удалялась от места, которое я некогда называла домом, давясь обидой на чудовищные ритуалы, на вынужденную это терпеть мать, на безмолвствующий народ, на бессердечных богов.
Снег засыпался в туфли. Ноги начинали потихоньку неметь. Я развязала руки, как только смогла, сохранив, однако, ленту. Вокруг была непроглядная чаща, и путь угадывался лишь по снегу. Вдалеке заухал филин. Всё дальше и дальше я шла, не разбирая дороги, всё с большим трудом перебирая ногами. Корни, скрытые под снегом, словно опутывали меня, не давая идти.
Совсем обессилев, я упала на снег. На сплошном чёрном небе показался еле видный месяц. На лицо опускались редкие снежинки. «Вот и конец» - мелькнула мысль в моей голове. Я закрыла глаза, отдаваясь зимней стуже без остатка. На границе сознания я услышала тяжёлые шаги по снегу и треск ломаемых веток, но мне было уже всё равно, я проваливалась в сон.

. . .

Утром я механически выставляла за порог угощения Карачуну… как будто бы он отнял у меня ещё недостаточно. Я металась между желанием обратиться к рунам и броситься на поиски дочери в лесную чащу, но ни того, ни другого делать не стоило. Руны на этой земле отвечают нечасто и неясно – их заглушают голоса чужих предков, а противиться воле ворожеев – значит попирать самих богов. Когда мы прибывали сюда, местными нам было обещано сохранение нашего уклада в целости, однако на практике этого не происходит. Русы хоть и возносят похвалу Одину вместе с нами, они плевать хотели на Сейдр. Почему из всех выбрали именно мою дочь? Чем я это заслужила!? Твёрдо решив покончить с этим, я направилась к ярлу.
Я резко распахнула дверь в бражный зал. В нос мне ударил запах медовухи и жареного мяса. Пока глаза мои привыкали к темноте, слух улавливал тревожные перешёптывания, словно я застала всех присутствующих врасплох. Длинный зал пересёк громогласный голос ярла:
- Астрид! Во имя Перуна, что ты себе позволяешь? Объяснись!
Я приближалась к трону. Слуги торопливо уходили с моего пути. Дружинники выступили вперёд, скрестив копья, но ярл жестом велел им освободить дорогу.
- Услышь меня, ярл, ибо чаша моего терпения переполнилась. Вы пригласили нас, дабы мы помогли вам в вашей войне, и мы выполнили свою часть сделки, но выполнили ли вы свою?
- Астрид… Разве не ваши идолы стоят на поле подле наших? Не славят ли наши ворожеи ваших прародителей?
Перешёптывания стали громче. «Ярл… тьфу!». «Хотя бы язык наш выучила». Всё чаще я улавливала это странное слово… «ведьма».
- Истинно так, ярл, но я чувствую спиной взгляды твоих людей, их презрение. Иной раз вслед мне прилетают такие оскорбления, каких на родине я никогда не слыхала. И всё лишь от того, что народ не понимает и не уважает рун! А моя дочь… Объясни, ярл, почему она? Почему не кто угодно другой!?
- в отчаянии вскричала я. Ярл подпёр голову рукой и посмотрел куда-то на пол.
- Так вот почему ты здесь… Астрид, мне не по чину трактовать волю богов. Спрашивать стоит не меня.
- Но это твои люди убили её!
- Довольно!
Ярл стукнул кулаком по резной ручке трона, и в зале воцарилась гробовая тишина. Я осеклась, сообразив, что только что сказала.
- Ты переходишь черту, ведьма. Попирая волю Карачуна, ты обрекаешь всех нас на смерть. Бросить её в темницу! Пусть подумает над своим поведением. Вечером принесите ей медовухи, как-никак, пир…
Дружинники выдвинулись в мою сторону. Я не сопротивлялась, лишь процедив вполголоса: «Фенрир заберёт тебя, паршивец…».

. . .

В теле своём я ощущала необычайную лёгкость. Пролежав час, три, а может быть, и десять, я открыла глаза. Вокруг была абсолютная тьма – ни неба, ни деревьев, ни даже снега не было, только непроглядная пустота. Тяжёлая мокрая одежда исчезла – лишь белоснежный струящийся саван покрывал меня. Я медленно подняла руки и заметила, что от меня словно исходит небольшое свечение. Я ощупывала лицо, понимая, что не чувствую ни холода, ни голода – всякие чувства оставили меня. Пальцем я задела что-то на своей голове. Этим предметом оказалась серебряная диадема, украшенная драгоценными камнями, будто переливающимися на невидимом солнце. Вернув её обратно, я попыталась вглядеться во тьму. И сверху, и снизу, и по сторонам – всюду я видела только черноту. Однако чернота эта не была безмолвствующей – везде слышался мне скрип снега и треск раскачиваемых ветром деревьев, шорох лесных зверей и еле заметные человеческие голоса. Тут вдруг в голове моей прозвучало:
- Снегурочка…
Голос тот похож был на дыхание самой тайги. Так по ночам завывает вьюга в незакрытых ставнях, так рычит медведь, нашедший добычу, так волки воют под луной. Я откликнулась:
- Кто здесь? Покажись!
- Не время… Сейчас… Ты вернёшься…
Происходящее было похоже на какой-то сон. Я в полудрёме промолвила:
- Куда вернусь? Домой?
- Ты вернёшься… Снегурочка…
Вдруг тьма начала медленно рассеиваться, словно наступали утренние сумерки. Я обнаружила себя… в воздухе! Я парила на высоте верхушек елей. Я огляделась – сияющий саван был всё ещё при мне. Сердце моё радостно затрепетало, когда я увидела вдалеке костры родной деревни, однако… я всё ещё помню, как безжалостно нойды скормили меня тайге, как безучастна была мать. Я должна вернуться. Я должна задать свои вопросы.

. . .

Смеркалось. В сырой камере становилось холодно, лишь медовуха немного согревала. В бессильной злобе я чертила пальцем руны на песке, пытаясь прочитать грядущее, но ничего не выходило – то ли от холода, то ли Улль его знает отчего. Сквозь зарешёченное окно мне было видно полнящуюся счастливым людом улицу – готовился пир. Я посильнее укуталась в тулуп и попыталась заснуть, скоротав время до утра.
Долго я ворочалась на месте, прежде чем поняла, что звуки празднества на улице обрели непривычный характер. Радостные возгласы и восхваление богов сменились криками ужаса и яростным треском огня, лязгом мечей и топотом тяжёлых ног. Полусонная, я попыталась выглянуть в бойницу, чтобы получше рассмотреть происходящее, но как только прикоснулась рукой к решётке, она рассыпалась у меня в руках. «Что за чертовщина…» - подумала я, боязливо протискиваясь сквозь образовавшийся проход.
Взору моему открылась воистину чудовищная картина – всюду бушевала сильнейший буран, дома были покрыты толстым слоем снега и льда. Где-то лежали обмороженные тела. На краю деревни, где находился жертвенный круг, горел сильнейший пожар. Я тотчас направилась туда.
По мере приближения к опушке я встречала всё больше в ужасе бегущих навстречу мне людей. «Снегурочка! Снегурочка!» - раздавалось отовсюду. С непонятным беспокойством я ускоряла шаг.
Выйдя на опушку, я увидела следующее – десятки дружинников бросали факелы в висевшую в воздухе сверкающую бледно-голубым светом фигуру. Существо, не замечая факелов, вздымало руку, и дружинники падали замертво, мгновенно окоченевшие. Поодаль били в бубны нойды и ворожеи, заклиная что-то, однако из-за сильнейшего ветра слов разобрать было невозможно. Буря была такой яростной, что мне казалось, будто с костей моих скоро сорвёт кожу. «Рагнарёк…» - прошептала я и упала на колени перед сияющей фигурой. На плечо опустилась тяжёлая рука ярла:
- Успокой её, вёльва! Немедленно, иначе голову тебе снесу!
Я повернулась на него как раз в тот момент, когда одно из брёвен жертвенного костра со свистом прилетело ему прямо в череп, размозжив его. На лицо мне попало несколько капель крови. Дружинники один за другим бросали оружие, и сквозь свист бурана до меня доносились крики «Отступаем!». Я медленно посмотрела на существо. Только сейчас я смогла как следует его разглядеть – то была юная девушка в белоснежном сияющем саване с диковинной диадемой на голове. Она медленно опускалась на землю, и вокруг неё небольшими ураганами закручивались клубы снега, отблёскивающие в сполохах костра словно бриллианты. Она медленно приближалась ко мне, ступая по окровавленному снегу босыми ногами и не оставляя на нём следов, и буря постепенно стихала. Вдруг она промолвила:
- Матушка…
Вне себя от удивления я протёрла глаза, дабы согнать морок.
- Хельга?..
- Да, матушка… Я вернулась!
Девушка не открывала рта. Голос звучал словно отовсюду, будто сама вьюга вкладывает слова мне в голову. Я поднялась на ноги, и губы предательски задрожали.
- Хельга… Прости меня, я не могла остановить их…
- Всё хорошо, матушка, всё хорошо…
Она взяла мою руку, утирая другой кровь с лица, и прикосновения её были холоднее воронёной стали.
- Пойдём, матушка. Теперь они ничего нам не сделают.
С этими словами она с необычайной лёгкостью начала неспеша подниматься в воздух вместе со мной, оставляя позади негостеприимный цвейг. Я оглядывала опушку – оставшиеся люди бежали, либо прыгали в костёр в отчаянных попытках согреться. Пересекая вместе с дочерью границу между тем и этим миром, я понимала: теперь всё действительно будет хорошо.

Праздничный подарок.

.
Пульсирующая боль нарастала и застилала глаза. Здесь на нижнем ярусе Аргоса если не она, то что-то другое быстро становится твоим спутником. ‎

Парень вздрогнул, его испугал чей-то сильный кашель, и он поспешил уйти подальше, проскочить этот проулок. ‎

Воздух и правда тяжёлый. Медленно падающий влажный снег сегодня окрасился красным под действием дыма не прекращающих свою работу труб многочисленных заводов. ‎

Шаг можно было сбавить. Но даже от быстрого темпа нещадно мёрзли ноги в уже плохо выглядящих ботинках. Он так быстро проскочил несколько улиц, что на какой-то момент перестал понимать, где именно находится. Устало потер щеки, затем все лицо. Это слабо помогало…

«Что теперь делать?»

Этот вопрос снова и снова стучался в сознание также настойчиво, как и кровь в виски.

- Что теперь делать? – повторил он уже полушепотом, пересохшими губами.

Он лишился работы чуть больше недели назад. Место, передавшееся от отца по наследству, теперь было заменено трудом машин. Как-то так им тогда объяснили в последний день работы. Вот только что делать теперь, не объяснил никто.

Да и было ли кому объяснять? В этих районах умирали рано: от болезни, от голода, но чаще от тяжелой работы, которая разрушала изнутри – высушивала человека до кожи и костей – а затем, в какой-то из дней он просто не поднимался с постели.

Вот и отец его тоже умер, как говорят, рано. Кажется, он слышал это от одного из бывших соседей, ему не было и тридцати. Сколько же ему самому парень сказать точно бы и не смог. Он считал только до тех пор, пока хватало пальцев на руках. А сейчас ему было уже больше.

Скромная выплата за последние рабочие дни кончилась быстро. Еда зимой всегда становилась дороже. А теперь еще и дома лишился. Хозяина, что сдавал ему узкую скрипучую койку в комнате с еще пятью такими же работягами, не интересовали ни временные, ни постоянные трудности.

Все просто: нет денег – выметайся!


- Что…

Губы и все тело парня внезапно прошило дрожью. То ли от удивления, то ли от холода.

Ему показалось? Нет, ему точно ответили!

Чарующий, мелодичный голос обвивал, окутывал, проникая внутрь сердца и головы, внезапно снимая, уже почти ставшую постоянной, боль. Пусть он не понимал ни слова, мелодия на забытом всеми языке проникала внутрь организма и без этого, вызывая смесь воодушевления и какой-то щемящей непонятной тоски, такие же чувства вызывало и существо стоящее прямо перед ним.

Тонкое, хрупкое, изящное… Ему бы в жизни не хватило слов описать, особенно тех, какими обычно приходилось пользоваться, когда все мысли занимали еда, сон, усталость и работа. Им там, в этой жизни, просто не было места. Как не было и места этим ярким красным развивающимся на ветру волосам – в его мире все было черным, цвета сажи, угля и грязи.

Холодная как лед рука коснулась его, осторожно потянула куда-то, и ей не хотелось противиться.

Тем более, что идти оказалось недолго.

За покосившейся дверью была только одна комната, на всю площадь которой распространялся вкусный запах. Небольшой стол был накрыт тканью, а на нем стояли тарелки с разной едой. Ее было немного, но даже так большинство из этой пищи ранее ему не удавалось попробовать.

Дверь сзади резко захлопнулась, вызвав животный страх.

«Конечно! Разве что-то бывает просто так?»

Но не успел он отругать себя за доверчивость, как понял и что и его таинственный спутник напуган не меньше. Справа и слева их окружили двое стражей, преградив путь длинными ружьями со штыками на концах. В это время в центр комнаты вышла фигура, ранее скрытая раскинувшимся на половину комнаты большим деревом. И парень наконец понял, чего стоило бояться в самом деле.

Человеку, что был перед ним, приходилось слегка сгибать голову, чтобы не задевать потолок, настолько он был высок и внушителен, а белоснежные волосы мягкой волной ложились на широкие плечи, закутанные меховым плащом.

«Что в таком месте делать элите?»

И это было не просто догадкой, а еще одной чередой невероятностей, которых было слишком много для этого дня.

Этот мир, в котором ему приходилось жить, был разделен четко: на черное и белое.

Белое – это хорошо. Это когда ты сыт, когда работы не сильно много, когда есть где спать. Черное – это плохо. Это голод, смерть отца, отсутствие дома.

Белое – это хозяева мира. Богатые люди за большой стеной, от которой в небе начинает виднеться золотой купол. Они всегда сыты, им всегда есть где спать и не нужно тяжело работать. И волосы, и кожа у них тоже всегда белые.

Черное – это он. Тот, кому почти всегда приходится голодать, мерзнуть и тяжело работать. И волосы его также черны как сажа и грязь, которой измазаны работающие руки.

Все просто. И все правильно. Белое не пересекается с черным. А если пересекается – быть беде.

Значит он, «черный», в чем-то виноват, скорее всего нарушил закон или что-то, что он все равно никогда бы прочесть не смог. Это значит, что никто из других «черных» его больше никогда не увидит.

Так было. Так говорил отец. Так он помнил.

Помнил и сейчас боялся этого белого человека. Который, на удивление, улыбнулся ему и сделал какой-то жест, после которого стражи слегка опустили оружие.

- Не стоит бояться. В такой хороший день, праздник, – последнее слово человек почему-то выделил по-особенному, – нужно ведь радоваться.

От этих слов красноволосый спутник почему-то еще больше сжался.

- Подойди, садись… Посмотри, какой богатый стол! – продолжал блондин. – Да иди же!

И парню пришлось повиноваться. Осторожно сев на длинную лавку, он не знал куда смотреть, продолжая чувствовать на себе взгляд приведшего его сюда красноволосого существа, которого теперь еще больше сжали с двух сторон стражи.

Он не понимал, что происходит. Пусть и слышал от отца, что когда-то давно существовали праздники – дни, когда можно было отдыхать, а соседи угощали друг друга едой. Но даже отец такое знал только по рассказам. Это было слишком давно. Так почему же большой человек говорит об этом.

- Давай, ешь. Не стесняйся!

Голос блондина снова стал мягче, но что-то ему подсказывало, что тот мог снова начать приказывать. Этого не хотелось. Да и зачем ждать приказа, когда и так при виде еды урчит в животе.

Торопливо хватая руками кусок за куском еду с тарелок, он почти не жевал. В это время большой человек сел напротив него и, подперев голову рукой, смотрел с каким-то странным интересом.

Стараясь не давиться, парень проглотил все, чем успел набить рот.

- Вот же звереныш, – странно усмехнулся блондин, протягивая стакан с какой-то темной жидкостью. – Пей!

Он снова послушался.

Питье оказалось странным, холодным и обжигающим одновременно, но приятным, расслабляющим. Ему налили снова, и с еще или, может быть, еще одним стаканом он почувствовал, что перестал бояться. Внезапно стало так все равно, что даже было бы удивительно, если бы были силы удивляться.

Тело обмякало. Складывая руки на столе, он и сам не заметил, как опустил на них голову. Как рот разъехался в глупой улыбке, а глаза стали предательски закрываться.


Разве это не чудо? Ему хорошо и тепло. Он не замерз где-нибудь в переулке, как это вполне могло бы быть сегодня. Он сыт и счастлив. А может… Может быть, когда он проснется, ему разрешат забрать что осталось. Даже если придется уйти… Такой бы еды хватило на несколько дней, а там…

Чужие голоса не достигали сознания. Только обрывки.

- Подтверждено. Не отравлено.

- Цель? Не установлена?.. Заставьте говорить.

…

- Спящего ликвидировать?

- Да… Хотя, нет… Ха! Если все дело и правда в этом еще не сдохшем культе и их празднике, я сыграю по их драматичным правилам. Пусть живет. И жизнь будет праздничным подарком! Ха-ха…

Он с трудом заставил себя поднять голову. Из распахнутой двери веяло холодом и в нее залетали снежинки по косой, совсем не тая на промерзшем полу.

Вокруг было пусто. И кажется, так было давно.

Стол также оказался пустым. А вот этого уже было немного жаль.

Встав из-за стола и едва не споткнувшись о теперь уже поваленное дерево, которое еще какое-то время назад макушкой подпирало потолок дома, он выглянул на улицу.

Предрассветные сумерки и снег почти не оставили чьих-либо следов. Но пройдя немного вперед, он едва мог разглядеть впереди несколько еще не скрывшихся красных кровавых пятен.

А быть может это были просто следы от очередных выбросов дымящихся заводских труб.

В конце концов красный был единственным цветом, оставшемся в этом черно-белом мире…

"Свист''

Я никогда бы не подумал, что однажды попаду в подобную ситуацию, в канун нового года. У меня было два пути, либо остаться и не предпринимать ни каких действий и превратиться в сосульку, либо сделать решительный шаг и поймать госпожу удачу за руку. Но давайте по порядку.

В нашем мире, в отличии от остальных, новый год считался наступившим не ровно в 00:00 ночи, а в момент, когда на горе воссядет его высочество Рак и только после его свиста, год считался начатым. Весьма запутано, не так-ли?

Меня зовут Аполло. Я недавно окончил семинарию юных лесоведов. Наш мир почти целиком состоит из лесов и гор, так что учиться на лесоведа, а потом им работать, тут считается обязаностью всех мужчин и конечно это не про меня. В моём юношеском умишке гудел рой максимализма и желания свернуть горы. Совершать подвиги, бороться со злом, ну и всё такое.

Этот предновогодний день начался с крика моей матушки, который послужил мне будильником. Задача была такова, чтобы бедный Аполло вылез из своей тёплой кроватки и поплёлся за очередной охапкой дров, по сугробам в непроходимый лес.

Праздничная суета: украшения хижин, готовка пищи к прздничному столу. В вашем мире все едут в эти ваши магазины, а в моём мире, магазин, это природа. Поэтому поход за дровами это лотерея, достанется ли вам что-то или нет вопрос в сноровке и скорости. Ведь в лесу в это время находятся почти все, кто попал в такую же ситуацию как я. Кто-то шёл мне на встречу из леса уже с найденой охапкой дров, кто-то пытался отобрать их у другого.

Некоторые даже пытались стрясти с дерева дрожащую от страха бедную белку, так как с мясным была напряжёнка. Я сделал ход конём и решил не быть частью этого сумашествия и толкучки. Всё равно после этой лавины жадности и подлости уже и травки не щипнёшь. Моей целью стала та гора, на которой должен был показаться Рак и просвистеть нам начало нового года. Старики сюда лютейше запрещали ходить. Ну типо место священное и всё такое, а для меня это была «золотая жила». Раз сюда ни кто не суётся, значит тут есть и дровишки и мяско и шишки.

Гора Рака свистуна. Путь был не прост, но цель быть сыном номер один для моей мамули, мотивировала меня как никогда. Передомной была не просто тропинка на верх, это был крутой подъём с острыми выпирающими краями скалы и колючими ёлками, которые росли прямо на краешках уступов. Из последних сил, упираясь и вгрызаясь в каждый выступ, я,как опытный скалолаз преодолел эту преграду.

Настал час моей награды. Моему взору предстала широкая поляна и её дары. Сердце заколотилось, глаза разбежались, ноги пытались бежать в разные стороны. От изобилия всего и сразу, мне снесло крышу. Я рассовывал по карманам подобраные шишки и собраные грибы. Толкал за пазуху хворост, чтобы руки оставить свободными. В голове мелькала мысль, «почему я не хомяк», две дополнительные овоськи в роли щёк, выручили бы меня как никогда.

Довольный удачей и добычей, я направился в сторону дома, но в суматохе сбора продовольствий, совершенно потерял ориентацию в пространстве. Заблудился, точно заблудился. Местность не была какой-то особеной, но она была совершенно не знакома для меня. Я начал метатся из стороны в сторону. Меня охватила паника. Шишки лители из карманов, хворост вываливался из-за пазухи и проваливался в штаны, от чего я не мог сгибать колени. Звать на помощь? Кричать? Нет, я стал пробовать свистеть, как учили меня мальчишки. Мой свист напоминал лишь звук, когда наступаешь в коровий кизяк, но я не сдавался. Хороший свист разносится по местности лучше, чем гулкий крик.

Петляя по горе через пролесок, я брызгал слюной пытаясь выдавить хоть что-то похожее на свист. Запинаясь, опустив голову вниз и дуя в пальцы издавая газоизвергательные звуки, не заметил как упёрся во что-то темечком впереди.

Я стоял у края утёса. Внизу была моя деревня. Все жители стояли с разинутыми ртами и смотрели вверх. Моей преградой был сам Рак, массивный членистоногий. Он с ужасом смотрел на меня с клешнёй у рта. Смотрел и я на него с пальцами во рту.

Так и наступил новый год, под мой ужасный слюнявый свист. Кстати Рака мы больше не видели, видать сгорел от стыда.