Пилар


В продолжение целого дня, тусклого и беззвучного двадцать пятого дня месяца Чёрного Енота, под небом, обременённым низкими облаками, один, он брёл по странно-печальным улицам старой Картахены, и наконец, когда уже надвинулись вечерние тени, передо ним предстала площадь с фонтаном. Он смотрел на сцену, открывшуюся его взору, на дома, гнилыми зубьями торчащие вокруг площади, на зябнущие стены, на окна, подобные глазным впадинам, на разбитую брусчатку, на отдельные стволы седых обветшавших деревьев, и душа его была подавлена унынием, которое не сравнить ни с чем, разве только с пробуждением от короткого, скудного сна, — с этим горестным и внезапным возвратом к ежедневной жизни, с ненавистным зрелищем, которое вырастает из-за поднимающейся завесы. Сердце замерло, сжалось холодной болью, и фантазия, бессильная осветить мысль, не могла обратить ни к чему возвышенному непобедимую печаль.

Что же это? — остановился он в раздумье, — что же это неизвестное, что привело его сегодня к площади? Это было тайной неразрешимой; он не мог разобраться в тех смутных фантастических грёзах, которые зароились в его уме, пока он размышлял. Занятый этой мыслью, он направился к зеркалу чёрного мрачного фонтана, недвижно лоснившегося посреди площади, обходя его. Вдруг трепет ещё более настойчивый охватил его, когда он глянул и заметил на другой стороне фонтана трёх спящих путников.

Он вгляделся в лица путников, и не мог поверить, что бледные существа, находившееся перед ним, и правда принадлежат этому миру — миру живых — настолько гротескна и необычна была их внешность. Он не знал, на ком из них остановить свой взгляд. Тут была девушка, мертвенно бледная с большими запавшими глазами; губы у неё были несколько полные и очень бледные, но изогнутые удивительно красиво; изящный нос с широтой ноздрей необычной для подобной формы; очаровательный подбородок, мало выдающийся вперёд и этим говорящий о недостатке нравственной энергии. Однако стоило перевести взгляд на её руки, и кровь стыла в жилах, настолько сильно они были изувечены, будто сожжены до угля, так что белые кости проглядывали в трещинах обгорелой плоти. В этом свете неудивителен был её измождённый вид, и скорее вызывало удивление то, что грудь её ещё сохраняла способность вздыматься, поддерживая жизнь в этом несчастном теле.

Он поспешил перевести взгляд на другого человека. Тщетны были бы его попытки обрисовать определённо характер лица этого человека, или тех жизненных обстоятельств, которые могли бы привести к тому, что с этим лицом стало. Оно приковывало внимание и пугало крайней обнажённостью своего уродства, того, которое не достигается одним лишь физическим несовершенством, хотя и в этом недостатка не было, нет, подобной внешностью природа награждает за долгие годы порочной жизни, наполненной злом и ненавистью.

С трудом он отвёл взгляд от этого ужасающего зрелища, чтобы осмотреть третьего путника. Тот был нежней и тоньше своих спутников, в его облике было что-то напоминающее арабеску, чуждое простому представлению о человеческом существе. Потребовалось время, чтобы понять: впечатление это происходит из-за необыкновенного развития его ног, чрезвычайно длинных, похожих скорее на лапы трепетного животного, более привыкшего к долгим прыжкам, нежели простому бегу. Лицо юноши под спутанными каштановыми волосами было бледно, лишь слабая краска проступала на его щеках, да нерешительная, точно на что-то намекающая, улыбка светилась на губах его. Он без сомнения был существом доброго нрава, и тем более странно было видеть его в компании того ужасного человека, что лежал рядом.

Однако надо было действовать. Стряхнув с себя оцепенение, он поспешил к тележке, которую прежде приметил на одной из выходящих к площади улиц. Характерной особенностью этой тележки была, как и у всего, что её окружало, глубокая древность. Под влиянием времени краска на ней сильно выцвела, но это отнюдь не было признаком какой-нибудь необычайной обветшалости. Ни одна из частей этой тележки не разрушилась, и её устойчивое положение представлялось резким контрастом по отношению к отдельным искрошившимся вокруг зданиям. В эту тележку он и положил всех троих путников, подсунув им под головы что-то из валяющихся рядом с ними вещей. Несмотря на свой малый рост, он справился со своей работой достаточно ловко: долгие годы, которые он посвятил библиотечному делу, приучили его к аккуратности, а перетаскивание стопок тяжёлых томов и раскладывание фолиантов по верхним полкам книжных стеллажей закалили его тело.

Надо было спешить, ибо кто знает, что может принести с собой ночь в таком месте, как это, и, впрягшись в тележку, он шустро, насколько позволяли его короткие ноги, поволок её к дому. Через тёмные и запутанные переходы он добрался до своего жилища, наполненного вещами, что стали привычны за долгие годы жизни здесь: резьба на потолках, тёмная стенная обивка, эбеновые мрачные полы и бесконечные книжные полки от пола до потолка — всё это было для него обычным ещё с детства, с тех пор, как он начал работать в библиотеке Оскольфа в Райквесте — и всё же он каждый раз дивился, чувствуя, какие незнакомые, неведомые грёзы возникают в нём при виде этих предметов.

Комната, в которой он расположил путников, была очень просторна и высока. Длинные и узкие остроконечные окна находились на таком большом расстоянии от чёрного дубового пола, что были совершенно недоступны изнутри, если бы не приставленные к ним лестницы. Слабые синеватые лучи, проходя через оконные стёкла, защищённые решёткой, проливали достаточно света, чтобы сделать явственным наиболее рельефные предметы; но глаз тщетно пытался достичь отдалённых углов комнаты или углублений потолка, украшенного резьбой и раскинувшегося сводами. Тяжёлые драпировки висели на стенах. Вся обстановка старинная и изношенная, отличалась чрезмерностью и отсутствием комфорта. Повсюду кругом были разбросаны книги и стояли огарки свечей. Всё здесь было окутано атмосферой скорби, надо всем нависло что-то суровое, глубоко печальное и безутешное.

С приходом ночи на улице появились первые признаки надвигающейся бури, здесь же было спокойно, как в склепе. Он перенёс путников из тележки на столы, покрытые тяжёлыми и пыльными бархатными шторами, которыми и накрыл их. Не было нужды беспокоиться об их сне: ему давно было известно, что вода из фонтана, дающая испившему погрузиться в грёзы, не убивает, и спустя положенное время, волшебный сон сменяется обычным, за которым следует пробуждение. Покончив с этими делами, он собрался было зажечь свечу и погрузиться в чтение одного из тех древних томов, что были читаны им уже не раз, но к которому всегда тянуло вернуться в минуту печали и сомнений, как вдруг какой-то тусклый свет привлёк его внимание. Сияние это пробивалось сквозь прореху в вещах незнакомцев, что он бросил в углу, полагая их всего лишь никчёмным хламом. И вот теперь, с нескрываемым изумлением он вынул из них и, трепеща, не веря, что делает это, разложил на столе осколки волшебного меча.

Взор его застыл, и он стоял, отдавшись недоступным грёзам. Память давних дней нахлынула на него, унося в те далёкие времена, когда он работал в библиотеке Оскольфа, и война с Неизвестным ещё, казалось, не была окончательно проиграна. Тогда величайшие маги пожертвовали собой, чтобы создать это удивительное оружие, однако и этого оказалось недостаточно, и битва была проиграна, а библиотека разрушена. Те немногие тома, что ему удалось спасти из библиотеки, те крупицы, что составляли некогда неисчислимые барханы знаний, он хранил теперь здесь. О, как жаждал он когда-то возвращения этого меча! Как тщетно надеялся собрать необходимые знания, и в древних книгах постичь способ победить Неизвестного! Но ни старинные тома, ни годы поиска не дали ровным счётом ничего, лишь иссушив душу и погрузив её в вечное уныние.

Приближался угрюмый час полуночи, а он так и стоял в полусне, полный тягостною думой, как вдруг раздался неясный звук, будто кто-то постучался. Кто? Он выпрямился, насторожившись, усмиряя трепет своего сердца, однако услышал лишь тишину. Сколько он ни вслушивался, но как прежде ночь была безмолвна, и тьма душе не отвечала. Тьма — и больше ничего. «Верно, что-нибудь сломилось, — пробормотал он, — Что-нибудь пошевелилось, там, за ставнями, забилось у окошка моего. Ветер — больше ничего».

Но вдруг — снова! Он опять замер, и на этот раз с чувством крайнего изумления — ибо не было ни малейшего сомнения, что теперь он действительно слышал звук, звук заглушённый и, очевидно, доносящийся снаружи, но резкий и необыкновенно явственный, который уже никак невозможно было бы списать на плод фантазии.

Засветив лампу, он бросился к одному из окон, которое можно было открывать, и распахнул его настежь — в бурю и тьму. Вихрь, с страшным бешенством ворвавшийся в комнату, чуть не сорвал ставню с петель. Бурная, мрачно-прекрасная ночь была, по истине, безумной и необычайной в своём ужасе и в своей красоте. Не было сомнения, что смерч собрал все свои силы где-нибудь неподалеку, потому что в направлении ветра были частые и резкие перемены, и поразительная густота облаков (висевших так низко, что они как бы давили своей тяжестью стены дома) не мешала видеть, как они мчатся с яростной быстротой, друг на друга, со всех концов, собираясь и убегая в пространство.

И тотчас же из этого царства тьмы в окно влетел чёрный ворон, столь же бурный и тёмный, что и ночь за окном, он взмахнул крыльями раз, другой и уселся прямиком на бюст богини мудрости — памяти прежних, мирных дней — после чего сурово воззрился на хозяина дома. Тот невольно усмехнулся, видя мрачность этой птицы, после чего затворил окно и вернулся к осколкам светящегося меча. Однако взор ночного гостя будто жёг его сердце, увеличивая и без того немалую печаль.

— Птица ты, иль дух зловещий? — пробормотал он, оглядываясь на ворона, — Вот уж столько лет я безнадёжно одинок, что и твоему обществу теперь рад. Не есть ли это предзнаменование, что ты — символ тьмы и скорби — явился ко мне в тот же день, что и эти священные осколки? Но, поверишь ли, мне не вынести эту пытку надеждой, не пережить ещё одного разочарования. Ибо знаю я, знаю без малейшего сомнения, что и эта попытка обречена, и эти люди, какими бы великими героями они себя не мнили, падут под пятой Неизвестного. А того скорее струсят и повернут назад, забьются в щель, и душа их не восстанет уже из пепла, так что будут влачить они дни свои в неизбывной печали, что долговечнее всех чувств, как кипарис нетленней всех деревьев. Но и подобно мне, не смогут найти забвения в одиночестве, где скорбь всегда!

Ворон каркнул.

— Никогда, — сонным голосом перевела Зулла.

(26 день месяца Чёрного Енота)